Я не один раз тужил при вас о потере этого рыцаря. Он вывез из Турции довольное число редких вещей, которые мы когда-нибудь увидим и полюбуемся". Ипполит приготовился было сделать красивое приветствие, но последние слова Вирилада о редких вещах смешали его так, что он не проговорил ни слова, а довольствовался поклонившись каждому особо. Все сели за стол, развеселились, и как обед, так весь день, вечер и ужин прошли весьма приятно; и Ипполит заснул покойнее, чем в прежнюю ночь. Поутру наш витязь поступил по-вчерашнему, т. е. пошел в сад, там в купальню, наконец в комнату хозяина, думая найти его за завтраком. Однако ж, к удивлению, ничего такого не видел. Вошедший слуга сказал, что завтрак будет общий в столовой, но что Вирилад, вероятно, завтракать будет у Никанора, куда часа за два отправился в колымаге. Как сей день, так и пять следующих прошли в тишине и довольстве. Ипполит ел, пил, прогуливался, спал и начал примечать, что между костями и кожею начинает показываться тело, ибо из похода вступил он в пределы отчизны совершенно бестелесен. Он был бы даже весел, если б продолжительное отсутствие Вирилада и совершенная неизвестность, что он делает или что с ним сделалось, его не тревожила. Под вечер шестого дня по отсутствии хозяина, когда Ипполит после продолжительной прогулки отдыхал в беседке сада, вдруг предстал перед него Охрим, неся в одной руке бутылку и чарку, а в другой блюдо с сладким пирожным. Поставя то и другое на столе, он сказал: "Пан Вирилад приказал пожелать тебе здравия. Это вино, по словам его, самое лучшее волошское из погреба Никанорова, а этот пирог собственно для тебя стряпала Богомилия. Пополдничай и послушай, что мой пан для тебя сделал, а потом прочтешь письмо, из коего узнаешь, чего и он от тебя ожидает. К утру приготовь ответ, который я отнесу к нему". С великою охотой принялся Ипполит за полдник, а Охрим начал повествовать следующее: "Как скоро пан Вирилад высажен был мною и Харьком из колымаги у крыльца дома Ннкапорова, то первая встретила нас Богомилия. Пан Вирилад, поздоровавшись с нею, сказал вполголоса: "Прелестная девица! отгадай, кто теперь гостит у меня?" - "Какой-нибудь твой приятель!" - "В половину отгадала! именно приятель, - а зовут его Ипполит Голяк!" - Богомилия зарделась как роза, и руки ее опустились. - "Так, - продолжал пан, - он воротился на родину здоров и более влюблен в тебя, чем прежде". - Богомилия ничего не отвечала и шла вперед, а за нею пан Вирилад. В гостиной встретил нас пан Никанор, принял посетителя очень ласково и начались разговоры; но до обеда и за обедом ничего до тебя касающегося говорено не было. По окончании обеда Богомилия и все служители вышли; одни паны остались за бутылками. Я и Харько, вышед в другую комнату, стали у дверей под предлогом, что наш пан не очень здоров и каждую минуту может нас потребовать.
... Тот конец, на котором стоял штатский,
почти - но не совсем - доходил до четвертой. Раньше эта доска удерживалась в
равновесии тяжестью капитана; теперь его место занял сержант. По сигналу
капитана сержант должен был шагнуть в сторону, доска - качнуться и
осужденный - повиснуть в пролете между двумя перекладинами. Он оценил по
достоинству простоту и практичность этого способа. Ему не закрыли лица и не
завязали глаз. Он взглянул на свое шаткое подножие, затем обратил взор на
бурлящую речку, бешено несущуюся под его ногами. Он заметил пляшущее в воде
бревно и проводил его взглядом вниз по течению. Как медленно оно плыло!
Какая ленивая река!
Он закрыл глаза, стараясь сосредоточить свои последние мысли на жене и
детях. До сих пор вода, тронутая золотом раннего солнца, туман, застилавший
берега, ниже по течению - маленький форт, рота солдат, плывущее бревно - все
отвлекало его. А теперь он ощутил новую помеху. Какой-то звук, назойливый и
непонятный, перебивал его мысли о близких - резкое, отчетливое металлическое
постукивание, словно удары молота по наковальне: в нем была та же звонкость.
Он прислушивался, пытаясь определить, что это за звук и откуда он исходит;
он одновременно казался бесконечно далеким и очень близким. Удары
раздавались через правильные промежутки, но медленно, как похоронный звон.
Он ждал нового удара с нетерпением и, сам не зная почему, со страхом.
Постепенно промежутки между ударами удлинялись, паузы становились все
мучительнее. Чем реже раздавались звуки, тем большую силу и отчетливость они
приобретали. Они, словно ножом, резали ухо; он едва удерживался от крика.
То, что он слышал, было тиканье его часов.
Он открыл глаза и снова увидел воду под ногами. "Высвободить бы только
руки, - подумал он, - я сбросил бы петлю и прыгнул в воду. Если глубоко
нырнуть, пули меня не достанут, я бы доплыл до берега, скрылся в лесу и
пробрался домой. Мой дом, слава богу, далеко от фронта; моя жена и дети пока
еще недосягаемы для захватчиков"...
