Нарежный Василий Трофимович (1780 год - 1826 год) - русский писатель.
Родоначальник реалистической школы, предшественник Гоголя. Происходил из мелкой шляхты Миргородской сотни, Гадячского повета. Первоначальную школьную подготовку получил, по всей вероятности, в черниговской семинарии, которая дала ему ряд впечатлений, переданных потом в его романах; затем учился в дворянской гимназии при Московском университете и в самом университете. Служил в Грузии, затем в Петербурге, в министерствах внутренних дел и военном. Несмотря на значительный успех в современной ему литературе, Нарежный прожил всю жизнь в стороне от литературного мира, не участвуя в борьбе карамзинистов с Шишковым и его друзьями. Мелкий чиновник, не имевший доступа в высшие круги общества, где сосредоточивалась тогда, главным образом, литературная жизнь, Нарежный писал, не угождая современности, но невольно отражал наиболее характерные черты своей эпохи. Еще студентом он помещает повести и поэмы, написанные под сильным влиянием Державина , в "Приятном и полезном препровождении времени" Подшивалова и Сохацкого (1798) и в "Ипокрене" Сохацкого (1799 - 1800). Относящаяся к этому же приблизительно времени, трагедия его: "Кровавая ночь, или Конечное падение дома Кадмова" не выделяется из ряда ей современных. Служебные столкновения с новыми людьми дали Нарежному возможность многое увидеть и на многое негодовать: злоупотребления чиновников, бесправие, общее невежество, жадность к наживе - все это изображено им в сатирическом романе "Черный год, или Горские князья", наполненном, по образцу модных тогда romans d'aventures, массой самых невероятных приключений; но эти приключения служат лишь фоном, на котором нарисован ряд типов кавказских администраторов. Роман появился в печати лишь в 1829 году, по смерти автора; в это время грузинские дела были забыты, а вкусы публики и критики настолько развились, что роман оказался устарелым. В 1804 году Нарежный напечатал трагедию "Дмитрий Самозванец" - неудачный сколок с "Разбойников" Шиллера. Открытие "Слова о Полку Игореве", переводы песен Оссиана, вообще оживление интереса к родной старине и народности отразилось и на Нарежном; он выпускает в свет первую часть "Славенских вечеров" (1809). Повести, вошедшие сюда, не выше многих других тогдашних повестей; но критика отнеслась к ним довольно благосклонно. В 1810 году Нарежный печатает в журнале "Цветник" еще две повести, несколько более удобочитаемые. В 1814 году появились первые три части романа Нарежного: "Российский Жильблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова". Здесь, на канве, взятой у Лесажа, Нарежный дал несколько картин из русской жизни. Роман, разрешенный цензурой, был, однако, отобран и уничтожен по распоряжению министра народного просвещения, графа Разумовского, за безнравственность и за "предосудительные и соблазнительные места". Настоящей причиной запрещения были обличения масонов, изображенных Нарежным в крайне непривлекательном, карикатурном виде (они в это время пользовались покровительством властей); был затронут и вопрос о нормальности крепостного права, приведены примеры вопиющего злоупотребления помещичьей властью. Это - настоящий русский бытовой роман, отразивший наиболее выдающиеся черты русской литературы и общественной жизни той эпохи: славянофильство шишковистов, хищничество чиновников, скудость умственных интересов высшего класса, бесхарактерность представителей образованного общества. Все это, несмотря на длинноты, растрепанный стиль и неуклюжее построение романа, очерчено живо, характерно и выпукло. Гораздо слабее нравоучительная повесть Нарежного: "Аристион, или Перевоспитание" (1822). Талантливо начертан только тип скупца - пана Тараха, предшественника гоголевского Плюшкина. В 1824 Нарежный издал "Новые повести", часть в сентиментальном роде ("Мария"), часть в восточном, поучительном ("Турецкий суд"), главным же образом, в том направлении, которому он следовал в "Жильблазе". Повести "Богатый бедняк", "Запорожец", "Заморский принц" являются чисто реальными, нравоописательными: последняя, представляет собой скорее комедию и имеет некоторое сходство с "Ревизором". Наиболее известное и до сих пор читаемое произведение Нарежного, "Бурсак", вышло в свет в 1824 году. Оно вполне самостоятельно как в сюжете, так и в деталях. Типы, не шаржированные, а нарисованные прямо с натуры, отличаются жизненностью. Герой, Неон, проходящий многотрудную стезю бурсацкого воспитания, - совершенно живое лицо, приключения его вполне возможны и вытекают одно из другого; характер героя обусловлен обстановкой его жизни. Лишь в конце романа заметны неправдоподобие в действии и уступки требованиям сентиментальной школы. Повесть "Два Ивана, или Страсть к тяжбам" вышла через две недели по смерти автора. Здесь изображено сутяжничество малороссов; два соседа заводят тяжбу, которая разоряет их обоих (сюжет, позже послуживший Гоголю для его "Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем"). Критика не раз упрекала Нарежного за отсутствие "образованного вкуса", за необработанность языка, за стремление изображать отрицательные, грязные стороны жизни, пьянство, пошлость и грязь серого обыденного быта. Современники называли Нарежного "Теньером русской литературы", но признавали за ним и достоинства, например, умение сохранить в рассказе характер "местности и народности". По мнению князя П.А. Вяземского , Нарежному "одному и первому" из современных ему писателей удалось победить величайшую трудность - схватить подробности русской жизни для составления русского романа. Историческое значение Нарежного велико; он может быть назван предшественником Гоголя. Он первый дал образцы русского романа, свободного от подражательности сентиментальным, нравоучительно-отвлеченным переводным романам, которыми зачитывалась русская публика конца прошлого и начала нынешнего века.
Тем временем:
... - Уж мне, право, эти петербургские журналы!.. Как придет почта, так дня два к нему и приступу нет. Смотри, уж самовар скоро выкипит; чай настоялся, как пиво доброе, а ты и не принимался еще пить! - Тотчас, Гавриловна! - вымолвил Анисим Аникеевич, не сводя глаз с книжки и подавая ей серебряный стакан. - Пашенька, - продолжал он, - сочкни-ка со свечки. Молодая девушка поспешила исполнить его приказание. "Верно что-нибудь интересное, батюшка!" - сказала она. - Да такое интересное, - отвечал с жаром Анисим Аникеевич, положив на диван раскрытую книгу, а на нее серебряную табакерку с чернью, - такое интересное, что я отроду не слыхивал, да и во сне мне не грезилось! - Ах, мои матушки! - вскричала Степанида Гавриловна, - уж не опять ли было наводнение в Питере? - Не наводнение, матушка, а наваждение, если это, прости господи, не враки! Дело идет о каком-то магнетизме. Слыхала ли ты про него, когда была в Петербурге, Пашенька? Пашенька вздрогнула, как будто вспомнила о чем-то страшном и отвратительном. "Слыхала, батюшка!" - сказала она вполголоса. - Рассказывай, что такое? - вскричал Анисим Аникеевич и опять поставил на стол серебряный стакан, поднесенный уже к губам. - Года четыре тому назад, - начала рассказывать Пашенька, - когда только что взяли меня из пансиона, я часто бывала в доме графини N***. У них была горничная девушка, которая вдруг впала в странную и необыкновенную болезнь. Звали ее Катериной. Катерина, сначала редко, потом чаще, наконец раза два или три в день получала припадки, во время которых она плакала, смеялась, говорила, бог знает что, чего после сама никак не помнила! Припадки эти оканчивались обыкновенно конвульсиями... - А что это такое, конвульсии? - спросила Степанида Гавриловна. - Конвульсии, - отвечал Анисим Аникеевич с приметным нетерпением, - не что иное, как кривлянья, - вот как ты кривляешься, когда страдаешь животом... - Конвульсии не то, что кривлянье, - подхватила Паша, вступясь за мать, - это род судорог...
